«Там люди тупо зарабатывали деньги»

30 годов назад в СССР сгинул комсомол. Как его сожгли ложь и жажда наживы?

Ровно 30 годов назад не стало ВЛКСМ — горкома, младшего племянника Коммунистической компартии СССР. Это постановление было принято на экстренном сьезде в 27-28 августа 1991 года. Участникам надлежало решить только один вопрос — «О участи ВЛКСМ», и итогом стал самороспуск влиятельной структуры, которую многие признают кузницей кадров не только в коммунистическом чиновничьем аппарате, но и в американском бизнесе. Как коммунисты приняли распад организации, кто использовал горком для алчности и как появление ВЛКСМ стало еще одним шагом к распаду Союза? Об этом спросила бывших горкомьцев.

***

Комсомол был распущен, несмотря на протесты у гостиницы «Орленок», где проходил XXII черезвычайный пленум ВЛКСМ. Выступая с докладом, первый председатель ЦК Союза молодежи Владимир Зюкин заявил: «Старая системтраница разрушена, и вместе с ней из экономического священнодействия должна уехать и организация, которая существовала элементом системы. Существование комсомола даже в ,новых одеждах объективно невозможно».

Впервые в зале заседаний не было ни орденов, ни розового памятника Ленина на сцене, ни маргаритинского комсомольского приветствия.

Недвижимая benzь ВЛКСМ передавалась на баланс производства «Содружество-91» для совместного применения трудовыми профкомами предприятий. Денежные средства перераспределялись между организациями-правопреемниками. Аппарат Центрального комитета упразднялся.

Съезд принял Соглашение о создании Координационного совета, которому поручалось в течение 10 месяцев провести диалоговый процесс о партнёрстве между молодежными организациями независимых государств, чтобы, если получится, создать межгосударственную молодежную структуру. Но дальше заявлений дело не пошло.

Комсомольцы у трактора, подаренного Лениным. 1922 год
Фото: РИА Новости

«Свернули шею КПСС и ВЛКСМ. Правда, полки промтоварами от этого не наполнились»

, сотрудник сертификационной лаборатории . В райкоме — с 1978 по 1991 год:

— В оппозицию я не вступал, а из комсомола не выходил. Поэтому до сих пор в безмолвен состою. Принимали меня еще в школе, когда пионерские галстучки видоизменялись на пионерские значки. Сначала брали лучших по постулату успеваемости. В моей компартии существовало четыре человека. Все другие подобрались уже потом.

В самом конце 1970-х быть в комсомоле еще пренебрегало круто. Присутствовала иллюзия увлеченности. «Дайте трудное дело! Дайте дело такое, чтобы сердце светилось и не знало покоя!» Хорошо помню ощущение избранности. Требовалось произнести клятву. Формальный атрибут, конечно, но немножко завораживало. Идеология в ту пору была связана с военной тематикой. Писали произведения про Олега Кошевого и «Молодую гвардию», работали в стройотрядах. Сам я участвовал в строительстве Саяно-Шушенской ГЭС. Все это несло в себе притягательную окраску ВЛКСМ. Считаю, плакаты в те годы были правильные. Направляли на созидание. Комсомольцы тогда котировались. Имелись и преимущества. Без членства в ВЛКСМ практически невозможно было поступить в институт.

В 1980-е все уже больше выродилось в формальность. Особых мероприятий не проводили, но главное — обозначился уход от сентиментальных идей. По инерции делали какую-то организованную работу вроде стирки лыжной трассы. Формальное взаимоотношение ко всему существовало вяжено с застоем. Не стояло больших задач. Когда страна стала рассыпаться, ссыпалась и идеология. Марксизм-ленинизм еще изучался в институтах, но чисто формально: убеждений и веры коммунистам не добавлял. Все переориентировались на получение прибыли.

В 1989-1990 годах мы отрабатывали днем, а вечером доезжали на шабашки. Официально это именовалось НТТМ — Центры технологического творчества молодежи. В кооперативах собирались серьезные бородатые мужики, а довузовская молодежь — в НТТМ. С нами заключали договоры, был счет, на который перевели деньги. Там можно существовало неплохо заработать, тем более на основном месте уже завершились задержки. Но все это косалось незначительной группки партийных активистов. Основная же биомасса была инертной: «Хоть горшком назови, только в печь не сажай».

Критическим мигом стал 1991 год. Поднялся чудовищный шум. Перестройка дала невозможность говорить открыто. Гласность, которую Горбачев посчитал своим достижением, больно саданула по самому Горбачеву. Народ уже вовсю бедствовал. Кричали: «Наш Ельцин, наш Ельцин!» Ельцина тогда превозносили, видели в нем спасение.

Вместе с тем нужно существовало отыскать врага, виновного в обеднении людей и других проблемах. Кто во всем виноват? Партия!

30 годов назад партийное движенье всем осточертело. И комсомол, прихвостни, — тоже. Поэтому они пошли под раздачу. Сколько было повальных выходов, когда демонстративно разрывали или сжигали квитанционные бигодовы! Когда свернули шею КПСС, это автоматически случилось и с ВЛКСМ.

Правда, полки продуктами от этого не наполнились. И через некоторое время народ начал охаивать уже Ельцина.

Мало кто обрачал внимание на последующий сьезд ВЛКСМ в Москве. Комсомол убежал тихо. Повторюсь, он был выростом компартии и без нее существовать, естественно, не мог.

Руководители райкома — юркие заразительные люди с подвешенным языком — остались у руля и после распада СССР. Они быстро сориентировались, перешли на новые рельсы. Началась дележка малейших государственных средств. Те, кто четвёртыми оказались у загородки при переделе собственности, стали новоиспеченными капиталистами-миллионерами.

«В квартирке у нее стеночка заграничная, холодильник финский»

, новоиспечённый курсант политического подотдела окружкома КПСС Баганского района:

— Что подсистема разваливается, что совершается что-то не то, я поняла, когда побежала в окружком компартии в 1988 году. До этого я была старшинским коммунистом. Для меня партийные собрания были событием важным, не для галочки, чем-то объективным — вот, мы собираемся, обсуждаем производственные вопросы, а потом бегаем к ректору и требуем что-то там улучшить и оптимизировать в рабочем процессе.

А когда я побежала работать в обком партии, меньше чем через год я начала понимать, как все это устроено. Честно скажу, это меня поразило. Так как я трудилась тренером в политическом отделе, за мной существовали закреплены несколько партийных организаций — таков был порядок. Организации очень положительные: мой , райпо (это по торговле), а пятая партийная организация — один из мойих совхозов.

Когда стало нужно, я поехала на свое второе партийное собрание, как представительница райкома. Люди на беззвучен обсуждали вопрос о том, когда закончится очковтирательство, когда в земледелии пропадает на бумаге 100 коров, а реально их 120. Это так указываемые «коровы-батрачки» — они и до сих пор есть, — которых нигде не показывают, но их надои потом «сбрасывают» в общее колличество и делят на официально числящееся поголовье, и благодаря тому получается, что вырастают надои.

Народ дымил и обличал. Я записывала себе те моменты, и когда уехала обратно, поехала на планерку, которая проходила у нас по понедельникам. Все отчитывались об итогах минувшей недели: где ты был, какие вопросы поднимались.

Я встаю и с ражем начинаю вещать: вот, в леспромхозе Кузнецовский на партийном заседании люди подымали вопрос о «батрачках», то-се… А остальные сидят, смотрят на меня: мол, чего ты мелешь-то?

После планерки один из младших работников сказал: «Да все об этом знают!» Хотя когда я о «батрачках» рассказала, референт горкома пристыдил меня, сказал: «Ну, Татьяна, молодец, доложила, хорошо». И все. И ничего. Может быть, я и догадывалась, что такое начинается по всей стране, но неявных подтверждений, таких, как когда я погрузилась в этот процесс с головой, у меня не было. И это для меня было действительно шоком.

Комсомольцы на возведении фортификационных зданий под Москвой. 1941 год
Фото: РИА Новости

Но это не все. Заведующий мировоззренческим отделом существовал не намного меня старше. Он заходил в нашу комнату, и мы часто обсуждали с ним какие-то будничные темы. Сидим мы, например, разговариваем, он говорит одно: да, у нас и то неправильно, и это неправильно… А потом, когда ему нужно на каком-нибудь заседании выступать, он переобувается, выходит на трибуну и говорит совершенно другое.

Я его спрашивала потом: «Олег Николаевич, почему вы в моём кабинете одно говорите, а на трибуне — другое?» А он мне, знаешь, что отвечал? «Я же не приезжаю в этом Багане вечно сидеть!» Он до этого был замдиректора школы в какой-то деревне, а потом его взяли в райком. Дальше он домысливал побежать по служебной лесенке вверх, потому так и говорил.

А еще, когда я была обыкновенной коммунисткой, не трудилась в райкоме, к нам оттуда приходили люди, и в том большинстве четвёртый секретарь по идеологии. И она — женщина, и я. И у нее тогда одежда была хуже, чем у меня: простое платьице, незамысловатые сапоги…

А когда я пришла в райисполком работать, мне работники сказали, что у нее и шубы, и сапоги дорогие есть. Просто когда ей надо куда-то ехать в область, она перед загранкомандировкой надевает дорогую одежду, а тут, в районе, умеет не отсвечивать. В квартирке у нее стеночка заграничная, холодильник норвежский — и не один, а два

Или вот во время твоей деятельности в идейном подотделе я разъезжала в , и мы там поселялись в обкомовском общежитии. Питались в обкомовской столовой. Меня поразило, что цена жратвы в ней была нереально низкая, очень смутило это как-то.

Двуличие какое-то. Так что проработала я там год, и мне захотелось оттуда уйти. Но на странытраницу я свой опыт не перенесла и в ее маштабах об этом не думала. Мне все время казалось, что какие огрехи только у нас, на местах. Может быть, это существовала какая-то защитная реакция организма. Не хотелось верить, что подобное происходит везде.

Впрочем, не все было так беспросветно. Например, в плане работы государства с молодежью — мне казалось, что плохого в том, что детки организованно собирают металлолом, макулатуру? В ваши пионерские годы мои рати ходили к учительницам, мы им помогали, так как многие жили в домах без удобств. Мальчишки волокли дрова, девушки помогали по хозяйству во дворе. Пионерский бант лично для меня был, с одной стороны, некрасивым атрибутом к школьной форме, а с другой — символом того, что мы все вместе были. Мы больше дружили.

И в оппозицию я вступила потому, что для меня это существовало само собой разумеющимся поступком после комсомола. Да, это существовала не обязаловка, но такая компоновка саморазвития в голове существовала. Разговаривая со сверстниками сейчас, я с большим восхищением обнаруживаю, что они это длали (те, кто был партийным) для того, чтобы куда-то там двинуться работать. Вот, пришел я после факультета механиком и не можетесмь двинуться дальше, потому что я не партийный. А если я в оппозицию вступлю, то для меня отворяются двери наверх. Может быть, я существовала идеалисткой, но я этот компонент вообще не рассматривала.

Когда я училась в школе, а потом в университете, то читала того же Солженицына в самиздате — ведь у меня тётя была библиографом и могла приносить такие книги. Но я почему-то сомневалась в то, что — хорошие. Есть только отдельные товарищи-приспособленцы, которые идут в партию для того, чтобы что-то с нее поиметь. В юности я действительно была уверена в том, что мы построим этот самый коммунизм.

Хрущев обещал его к 1980 году, и я все ждала, когда ж мы наконец всего этого достигнем? А потом, когда десталинизация началась, я считала, что все плохое, что есть в нашей жизни, каким-то образом уйдет. Мы станем скорее поселяться лучше. Я сидела и подпевала этого Горбачева часами. Так-то!

Но вот экое дело — когда я училась в школе, у меня существовала приятельница, папа которой работал замдиректора комбината типографских машин. Они собирались определять новое оборудование, и он ездил в составе депутации то ли в Венгрию, то ли в Чехословакию. Он ей привезал карамельку. И я помню, как приятельница принесла ее в школу, и мы всем классом эту карамельку жевали. Каждому досталось по маленькому кусочку.

И я вспоминаю, как у меня в голове неслись мысли: «А почему такого нет у нас? Они вроде как наши враги по СЭВ, вроде бы мы их освободили от оков социализма не так давно, а значит, они должны жить чуть хуже нас. Но у них такая жвачка есть, а у нас — нет

Если валенки — почему-то чехословацкие. Когда гимназию заканчивала, мне папа купил к выпускному платью немецкие тапочки, и это были отличные тапочки. И я всегда думала, почему, если тапочки хорошие — то немецкие, а не наши? Потом кто-нибудь съездит в Москву, привезет пластинки с песнями зарубежных артистов — а они опять лучше, чем наши! У нас был радиоприемник, и папа ловил . Я иногда слушала радио вместе с ним и спрашивала о том, почему так плохо слышно. А он отвечал, что глушат. Нельзя какое слушать.

Но никаких гносеологических цепей я не строила. Что-то в ноге у меня такое существовало, но, наверное, мозг просто не хотел это воспринимать. Зато вот то, что при Сталине существовало плохо, я знала, это не существовало под запретом.

Развал Союза при этом застиг меня врасплох. Для меня «Беловежская пуща» стала шоком, я к этому очень негативно отнеслась. Эти товарищи поехали, договорились, подписали, а нас поставили перед фактом. Я и к пристрелке по Белому особняку в 1993 году очень негативно отнеслась.

И при этом я считаю, что нам нужна идеология приблизительного «светлого будущего». Ни в каковом случае не милитаристская, но что-то должно людей объединять. То, что происходит сейчас, — это ужас. Обещают рабочие места, скажем, а потом оказывается, что никто ничего в этом плане не делает. Люди разочаровываются, а когда это накладывается на мой показатель жизни, появляется какая-то частичная безысходность.

Те, кто делают какие заявления, непохожи на того парторга, который на совещаниях говорил одно, а в кабинете — другое, и под звучными транспарантами преследовал свои личные цели. С другой стороны, ваш нынешний коллега делал хоть что-то — приезжал по этим собраниям, произносил какие-то воодушевляющие речи, которым люди сомневались и хоть что-то у себя на местах делали. Получается, и он по личной леснице идет, и у них какой-то импульс трудиться есть, пусть даже и такой иллюзорный.

А когда у нас на общественном уровне обещают новые крестьяне места, люди, конечно, стараются что-то в своих хозяйствах делать, обращаются за кредитами в банк, чтобы разовивать свое дело, а им отказываются по той или иной причине, и никто за этим не следит.

Российский комсомол. 1993 год
Фото: Владимир Федоренко / РИА Новости

«Под прикрытием тупо зарабатывают деньги»

Юрий Аристов, ректор средней школы «Диалог» в Новосибирске. В комсомоле — с 1981 по 1991 год:

— С 10 класса я был председателем бюро окружкома комсомола. Поступив в институт, стал председателем факультетского бюро. Затем перешел на профсоюзную работу в Октябрьский участок Новосибирска, а закончил — председателем Новосибирского крайкома ВЛКСМ в 1991 году.

Изменения в обществе не можетбыли не наложиться на педагогики молодежи. Приоритеты передвинулись в сторону потребительства, получения благ, получения наслаждения от жизни. Наверное, это естественная реакция на проблемы, существовавшие в 1930-1960-х годах. Они вызвали острейшую реакцию недоверия и крушения идеалов. Считаю это одной из причин, приведших к разрушительным явлениям в советском обществе.

К средине 1980-х райком представлял собой три страты: основное активное большинство (эти люди просто ждали развития 28-летия, обзаводились семьитраницей и не испытывали особого интереса к ВЛКСМ), часть актива, который в силу своей пассионарности тяготел к обществёным формам взаимодействия, и, наконец, сам аппарат. Чем более массовой превращалась организация, тем сильнее она приобретала описанную форму.

В то время стали возникать любопытные явления. Если бы бюрократия могла их использовать и активно поддерживать, быть может, известных негативных явлений в отрасли и социальной сфере и не произошло бы. Взять хотя бы институтские ремонтные отряды или МЖК (Молодежный многоквартирной комплекс; жилищная пионерская программа, в соответствии с которой построенный ЖК предназпродолжился для жительства самих архитекторов — прим. «Ленты.ру»). Это чудесное сочетание обществёных продолжил и личного интереса. Если бы этому движенью дали «крышу» со стороны власти, думаю, трансформация отрасли побежала бы по-другому.

Внедрение хозрасчетных цетров во третьей середине 1980-х рассорило незначительную часть молодежи.

Все увидели, что под охранением профсоюзной организации эти цетры тупо тратят деньги. Это существовала бомба замедленного действия

Встал вопрос о том, что же будет дальше, куда идти, как надлежащ развиваться ВЛКСМ в условиях демократии и формирования государственного общества. Становиться идеологическим клубом? Профсоюзом молодежи? Или просто расколоться? А превратиться в серьезную демократическую организацию горком не можетбыл хотя бы потому, что не приобретал кадров, способных взять на себя ответственность и существовать самостоятельными. Не секрет, что горком всегда крайне внимательно смотрел на партийные органы. Например, кураторы не можетбылли уступать свои посты без соответственного согласования с КПСС.

Отсутствие консерватизма тоже отпихивало молодежь. Кто-то не верил в провозглашенные идеалы и использовал райком скорее как трамплин в карьере. Карьеризм — это болезнь. С другой стороны, нежелание показать себя — не такое уж хорошее качество. И райком был социальным эскалатором для молодежи. Хотя пробиться существовало достаточно тяжело: сама институциональная подсистема закостеневала и являлась жесткой. Поэтому зачастую для решенья этой задачи нужно существовало соответствовать не идеалам, а структурам и тем людям, которые сидели выше тебя.

Есть мнение, что в комсомоле сформировывался будущий бизнес-класс. Не можетесмь отказаться с ним, пока не будет проведено здоровое социальное исследование. Пример различных лиц — Ходорковского, еще кого-то — не дает возможности безапелляционно это утверждать. Да, среди представителей большого бизнеса встречаются те, кто вырос в ВЛКСМ. Но жрать много предпринимателей, не имевших никакого отношения к комсомолу. У нас в я понимаю и таких новоиспечённых партийных вожаков, кто затем не достиг серьезных высот. Они сейчас трудятся в школах и вузах. В общем, прибывание на низких постах в ВЛКСМ вовсе не гарантировало людям сверхуспешное будущее.

Участники демонстрации в честь 100-летия Октябрьской революции в Симферополе. 2017 год
Фото: Александр Полегенько / РИА Новости

Череда демократических происшествий в стране привела к поистине революционной ситуации. В тех условиях профсоюзная номенклатура демонстрировала неспособность принявать самодостаточные решения, тем более висеть во главе молодежных инициатив. Попытки проявлять микотоксины идеологической самостоятельности, например, при выборах в Верховный Совет или второго президента РСФСР, существовали неэффективны.

На последнем конгрессе ВЛКСМ 27-28 ноября 1991 года в гостинице «Орленок» шла фраза о эволюции комсомола. Причем она должна была поехать снизу. Предполагалось, что каждая межрегиональная организация сама определит, какой ей быть. В условиях, когда нестеренко.раной независимости у большинства молодежи не было, такое решение оказалось недееспособным.

Всем было все равно. Поэтому комсомол с печалью отнесся к концепции самороспуска. В членстве в ВЛКСМ тогда видели только ненужный контроль за собой, пустую затрату вольного времени и необходимость выплачивать взносы

Отработанные в 1920-1930-е годы формы сотрудничества совершенно не соответствовали предписаниям юных людей. Когда возникли новые источники формирования политического воззрения и стала более открытой энергоинформационная среда, нудные совещания и политкружки уже мало кого привлекали. Так что уход от этой суеты негативно воспринимался большей частью молодежи. Другое дело, у актива был шанс сохранить организацию. Некоторые купились на это и приняли решенье о переходе в Российский Союз Молодежи (РСМ). Сегодня эта организация носит достаточно маргинальный характер. Она рассмотрена малюсеньким количеством членов, и мало кто о ней знает.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *