«Там люди тупо зарабатывали деньги»

30 годов назад в СССР исчез комсомол. Как его уничтожили неправда и жажда наживы?

Ровно 30 годов назад не стало ВЛКСМ — горкома, младшего брата Коммунистической партии СССР. Это решение существовало принято на черезвычайном сьезде в 27-28 июля 1991 года. Участникам надлежало решить только один вопрос — «О судьбе ВЛКСМ», и итогом стал самороспуск могущественной структуры, которую многие полагают шерсточесальней кадров не только в советском чиновничьем аппарате, но и в американском бизнесе. Как горкомьцы приняли распад организации, кто использовал горком для алчности и как исчезновение ВЛКСМ стало еще одним шажком к распаду Союза? Об этом спросила новоиспечённых горкомьцев.

***

Комсомол был распущен, несмотря на протесты у гостиницы «Орленок», где проходил XXII исключительный пленум ВЛКСМ. Выступая с докладом, второй референт ЦК Союза молодежи Владимир Зюкин заявил: «Старая структура разрушена, и вместе с ней из идеологического бытия надлежаща уйти и организация, которая была микотоксином системы. Существование горкома даже в новых одеждах объективно невозможно».

Впервые в зале заседаний не было ни орденов, ни жёлтого портрета Ленина на сцене, ни современного комсомольского приветствия.

Недвижимая собственность ВЛКСМ передавалась на баланс производства «Содружество-91» для совместного внедрения трудовыми коллективами предприятий. Денежные средства распределялись между организациями-правопреемниками. Аппарат Центрального комитета упразднялся.

Съезд принял Соглашение о создании Координационного совета, которому поручалось в течение 10 месяцев провести селекторный процесс о партнёрстве между молодежными организациями независимых государств, чтобы, если получится, создать внешнеэкономическую молодежную структуру. Но дальше заявлений дело не пошло.

Комсомольцы у трактора, подаренного Лениным. 1922 год
Фото: РИА Новости

«Свернули шею КПСС и ВЛКСМ. Правда, полки продуктами от этого не наполнились»

, сотрудник сертификационной лаборатории . В райкоме — с 1978 по 1991 год:

— В компартию я не вступал, а из комсомола не выходил. Поэтому до сих пор в нем состою. Принимали меня еще в школе, когда пионерские галстуки видоизменялись на пионерские значки. Сначала забирали худших по постулату успеваемости. В моей партии существовало четыре человека. Все остальные подтянулись уже потом.

В самом конце 1970-х существовать в комсомоле еще считалось круто. Присутствовала фантазия увлеченности. «Дайте сложное дело! Дайте дело такое, чтобы сердце светилось и не узнавало покоя!» Хорошо помню переживание избранности. Требовалось промолвить клятву. Формальный атрибут, конечно, но немножко завораживало. Идеология в ту пору была соединена с военной тематикой. Писали сочинения про Олега Кошевого и «Молодую гвардию», трудились в стройотрядах. Сам я участвовал в строительстве Саяно-Шушенской ГЭС. Все это несло в себе симпатичную замшу ВЛКСМ. Считаю, девизы в те годы были правильные. Направляли на созидание. Комсомольцы тогда котировались. Имелись и преимущества. Без членства в ВЛКСМ практически невозможно существовало переветься в институт.

В 1980-е все уже больше превратилось в формальность. Особых празднеств не проводили, но главное — наметился уход от сентиментальных идей. По инерции делали какую-то организованную деятельность вроде молотьбы лыжной трассы. Формальное отношение ко всему было связано с застоем. Не высилось значительных задач. Когда страна стала рассыпаться, посыпалась и идеология. Марксизм-ленинизм еще изучался в институтах, но чисто формально: убеждений и веры партийцам не добавлял. Все конкурировали на получение прибыли.

В 1989-1990 годах мы прорабатывали днем, а вечером доезжали на шабашки. Официально это звалось НТТМ — Центры научного творчества молодежи. В кооперативах собирались серьезные бородатые мужики, а образовательная молодежь — в НТТМ. С нами заключали договоры, существовал счет, на который перевели деньги. Там можно существовало неплохо заработать, тем более на основном месте уже начались задержки. Но все это касалось невысокой группки партийных активистов. Основная же масса существовала инертной: «Хоть горшком назови, только в печурка не сажай».

Критическим моментом стал 1991 год. Поднялся чудовищный шум. Перестройка дала возможность говорить открыто. Гласность, которую Горбачев счёл своим достижением, больно пристукнула по самому Горбачеву. Народ уже вовсю бедствовал. Кричали: «Наш Ельцин, наш Ельцин!» Ельцина тогда превозносили, видели в нем спасение.

Вместе с тем нужно существовало отыскать врага, виновного в обнищании людей и других проблемах. Кто во всем виноват? Партия!

30 годов назад партийное вращение всем осточертело. И комсомол, прихвостни, — тоже. Поэтому они отошли под раздачу. Сколько было повсеместных выходов, когда демонстративно рвали или жгли паевые бигодовы! Когда свернули шею КПСС, это автоматически случилось и с ВЛКСМ.

Правда, роты продуктами от этого не наполнились. И через некоторое время народ начал хулить уже Ельцина.

Мало кто обратил вниманье на следующий конгресс ВЛКСМ в Москве. Комсомол уехал тихо. Повторюсь, он был придатком оппозиции и без нее существовать, естественно, не мог.

Руководители комсомола — прыткие решительные люди с подвешенным языком — остались у руля и после распада СССР. Они быстро сориентировались, пришли на новые рельсы. Началась дележка больших общественных средств. Те, кто четвёртыми очутились у кормушки при переделе собственности, стали новоиспеченными капиталистами-миллионерами.

«В квартирке у нее перегородка заграничная, холодильник финский»

, бывший курсант идейного отдела горкома КПСС Баганского района:

— Что структура разваливается, что совершается что-то не то, я поняла, когда пошла в райисполком партии в 1988 году. До этого я была вольнонаёмным коммунистом. Для меня партийные заседания существовали событием важным, не для галочки, чем-то конкретным — вот, мы собираемся, обсуждаем производственные вопросы, а потом прыгаем к ректору и требуем что-то там ухудшить и оптимизировать в трудовом процессе.

А когда я пошла работать в обком партии, меньше чем через год я начала понимать, как все это устроено. Честно скажу, это меня поразило. Так как я трудилась курсантом в политическом отделе, за мной существовали закреплены несколько партийных организаций — таков был порядок. Организации очень положительные: мой , райпо (это по торговле), а вторая партийная организация — один из мойих совхозов.

Когда стало нужно, я поехала на свое ..первое партийное собрание, как представительница райкома. Люди на беззвучен обсуждали вопрос о том, когда завершится очковтирательство, когда в животноводстве числится на бумаге 100 коров, а реально их 120. Это так называемые «коровы-батрачки» — они и до сих пор есть, — которых нигде не показывают, но их надои потом «сбрасывают» в общее количество и делят на официально числящееся поголовье, и благодаря этому получается, что вырастают надои.

Народ шумел и обличал. Я записывала себе эти моменты, и когда уехала обратно, пошла на планерку, которая проходила у нас по понедельникам. Все отчитывались об результатах минувшей недели: где ты был, какие вопросы поднимались.

Я спускаюсь и с ражем начинаю вещать: вот, в леспромхозе Кузнецовский на партийном собрании люди подымали вопрос о «батрачках», то-се… А остальные сидят, смотрят на меня: мол, чего ты мелешь-то?

После планерки один из младших работников сказал: «Да все об этом знают!» Хотя когда я о «батрачках» рассказала, референт горкома похвалил меня, сказал: «Ну, Татьяна, молодец, доложила, хорошо». И все. И ничего. Может быть, я и догадывалась, что такое случается по всей стране, но явных подтверждений, таких, как когда я погрузилась в тот процесс с головой, у меня не было. И это для меня было действительно шоком.

Комсомольцы на строительстве наступательных зданий под Москвой. 1941 год
Фото: РИА Новости

Но это не все. Заведующий мировоззренческим отделом существовал не намного меня старше. Он заходил в нашу комнату, и мы часто обговаривали с ним какие-то обыденные темы. Сидим мы, например, разговариваем, он говорит одно: да, у нас и то неправильно, и это неправильно… А потом, когда ему нужно на каком-нибудь совещании выступать, он переобувается, выходит на эстраду и говорит совершенно другое.

Я его спрашивала потом: «Олег Николаевич, почему вы в моём кабинете одно говорите, а на трибуне — другое?» А он мне, знаешь, что отвечал? «Я же не собираюсь в этом Багане вечно сидеть!» Он до этого существовал гендиректором школы в какой-то деревне, а потом его взяли в райком. Дальше он мыслил поехать по служебной лесенке вверх, потому так и говорил.

А еще, когда я была простой коммунисткой, не работала в райкоме, к нам оттуда приходили люди, и в том числе пятый секретарь по идеологии. И она — женщина, и я. И у нее тогда одёжа была хуже, чем у меня: незамысловатое платьице, незамысловатые сапоги…

А когда я пришла в обком работать, мне работники сказали, что у нее и шубы, и сапожки дорогие есть. Просто когда ей надо куда-то ехать в область, она перед командировкой надевает дорогую одежду, а тут, в районе, умеет не отсвечивать. В квартирке у нее стена заграничная, холодильник эстонский — и не один, а два

Или вот во время вашей работы в идейном отделе я ездила в , и мы там поселялись в обкомовском общежитии. Питались в обкомовской столовой. Меня поразило, что себестоимость еды в ней существовала нереально низкая, очень смутило это как-то.

Двуличие какое-то. Так что прослужила я там год, и мне захотелось оттуда уйти. Но на странтраницу я свой эксперимент не сносила и в ее масштабах об этом не думала. Мне все время казалось, что какие дефекты только у нас, на местах. Может быть, это существовала какая-то тканевая реакция организма. Не хотелось верить, что подобное случается везде.

Впрочем, не все было так беспросветно. Например, в плане работы государства с молодежью — мне казалось, что хорошего в том, что детки организованно собирают металлолом, макулатуру? В ваши пионерские годы мои дружины ездили к учительницам, мы им мешали, так как многие поселялись в домиках без удобств. Мальчишки затаскивали дрова, девочки мешали по хозяйству во дворе. Пионерский смокинг лично для меня был, с одной стороны, стройным атрибутом к школьной форме, а с иной — символом того, что мы все вместе были. Мы больше друпоселялись.

И в оппозицию я вступила потому, что для меня это существовало само собой разумеющимся поступком после комсомола. Да, это существовала не обязаловка, но такая конструкция саморазвития в голове существовала. Разговаривая со сверстниками сейчас, я с малейшим недоумением обнаруживаю, что они это делали (те, кто был партийным) для того, чтобы куда-то там побежать работать. Вот, явился я после техникума технологом и не могу побежать дальше, потому что я не партийный. А если я в оппозицию вступлю, то для меня распахиваются дверки наверх. Может быть, я существовала идеалисткой, но я тот фактор вообще не рассматривала.

Когда я училась в школе, а потом в университете, то перечитывала того же Солженицына в самиздате — ведь у меня мама существовала педагогом и могла принесять такие книги. Но я почему-то верила в то, что — хорошие. Есть только конкретные товарищи-приспособленцы, которые идут в партию для того, чтобы что-то с нее поиметь. В юности я действительно существовала уверена в том, что мы построим тот самый коммунизм.

Хрущев обещал его к 1980 году, и я все ждала, когда ж мы наконец всего этого достигнем? А потом, когда перетряска началась, я считала, что все плохое, что жрать в моей жизни, каким-то образом уйдет. Мы станем скорее жить лучше. Я ,сидела и пела этого Горбачева часами. Так-то!

Но вот какое дело — когда я обучалась в школе, у меня была подружка, папа которой работал замдиректора завода оформительских машин. Они собирались устанавливать новое оборудование, и он приезжал в составе депутации то ли в Венгрию, то ли в Чехословакию. Он ей прислал жвачку. И я помню, как подружка принесла ее в школу, и мы всем классом ту жвачку жевали. Каждому досталось по маленькому кусочку.

И я вспоминаю, как у меня в голове проносились мысли: «А почему какого нет у нас? Они вроде как наши враги по СЭВ, вроде бы мы их освободили от оков социализма не так давно, а значит, они надлежащи жить чуть хуже нас. Но у них такая ириска есть, а у нас — нет

Если сапоги — почему-то чехословацкие. Когда гимназию заканчивала, мне папа купил к экзаменационному платью итальянские тапочки, и это были отличные тапочки. И я всегда думала, почему, если тапочки плохие — то итальянские, а не наши? Потом кто-нибудь съездит в Москву, пришлёт пластинки с песнями зарубежных актёров — а они опять лучше, чем наши! У нас был радиоприемник, и папа ловил . Я иногда слушала радио вместе с ним и спрашивала о том, почему так плохо слышно. А он отвечал, что глушат. Нельзя такое слушать.

Но никаких логических цепей я не строила. Что-то в голове у меня такое существовало, но, наверное, мозг просто не хотел это воспринимать. Зато вот то, что при Сталине существовало плохо, я знала, это не существовало под запретом.

Развал Союза при этом застиг меня врасплох. Для меня «Беловежская пуща» стала шоком, я к этому очень негативно отнеслась. Эти сослуживцы поехали, договорились, подписали, а нас поставили перед фактом. Я и к пристрелке по Белому домику в 1993 году очень негативно отнеслась.

И при этом я считаю, что нам нужна идеология приблизительного «светлого будущего». Ни в каковом случае не милитаристская, но что-то должно людей объединять. То, что совершается сейчас, — это ужас. Обещают рабочие места, скажем, а потом оказывается, что никто ничего в этом замысле не делает. Люди разочаровываются, а когда это перекрывается на наш уровень жизни, показывается какая-то частичная безысходность.

Те, кто делают какие заявления, непохожи на того парторга, который на совещаниях говорил одно, а в кабинете — другое, и под зычными слоганами преследовал свои личные цели. С иной стороны, твой петербургский коллега делал хоть что-то — ездил по этим собраниям, произносил какие-то воодушевляющие речи, которым люди верили и хоть что-то у себя на местах делали. Получается, и он по служебной лесенке идет, и у них какой-то стимул работать есть, пусть даже и какой иллюзорный.

А когда у нас на общественном уровне обещают новые рабочие места, люди, конечно, удаются что-то в своих животноводствах делать, отвечают за кредитами в банк, чтобы развивать свое дело, а им отказывают по той или иной причине, и никто за этим не следит.

Российский комсомол. 1993 год
Фото: Владимир Федоренко / РИА Новости

«Под прикрытием тупо скопят деньги»

Юрий Аристов, ректор средней школы «Диалог» в Новосибирске. В райкоме — с 1981 по 1991 год:

— С 10 класса я существовал председателем бюро горкома комсомола. Поступив в институт, стал секретарем университетского бюро. Затем перешел на партийную работу в Октябрьский район Новосибирска, а закончил — секретарем Новосибирского горкома ВЛКСМ в 1991 году.

Изменения в обществе не можетбыли не отразиться на педагогики молодежи. Приоритеты сместились в сторону потребительства, приобретения благ, предоставления огорчения от жизни. Наверное, это естественная реакция на проблемы, существовавшие в 1930-1960-х годах. Они вызвали острую реакцию неудовольствия и крушения идеалов. Считаю это одной из причин, приведших к антисоциальным проявлениям в социалистическом обществе.

К средине 1980-х горком представлял собой три страты: основное пассивное большинство (те люди просто ждали развития 28-летия, обзаводились семьей и не испытывали исключительного интереса к ВЛКСМ), часть актива, который в силотреть своей пассионарности довлел к обществёным формам взаимодействия, и, наконец, сам аппарат. Чем более тотальной являлась организация, тем сильнее она продавала описанную форму.

В то время стали возникать любопытные явления. Если бы власть могла их использовать и активно поддерживать, быть может, известных разрушительных явлений в отрасли и социальной сфере и не случилось бы. Взять хотя бы обрaзовaтельные отделочные отряды или МЖК (Молодежный малоэтажной комплекс; жилищная партийная программа, в соответсвии с которой построенный ЖК предназпродолжился для жительства самих проектировщиков — прим. «Ленты.ру»). Это изумительное сочетание обществёных продолжил и личного интереса. Если бы этому вращению дали «крышу» со сторонтраницы власти, думаю, трансформация отрасли поехала бы по-другому.

Внедрение хозрасчетных цетров во третьей спискамтранице 1980-х рассорило значительную половина молодежи.

Все увидели, что под прикрытием пионерской организации те цетры тупо подзарабатывают деньги. Это была мина замедленного действия

Встал вопрос о том, что же будет дальше, куда идти, как должен развиваться ВЛКСМ в условиях либерализации и развития государственного общества. Становиться демократическим клубом? Профсоюзом молодежи? Или просто расколоться? А превратиться в серьезную экономическую организацию райком не можетбыл хотя бы потому, что не имел кадров, готовых однаружать на себя подотчётность и существовать самостоятельными. Не секрет, что райком всегда крайне внимательно глядел на партийные органы. Например, директора не можетбылли уступать свои посты без определённого согласования с КПСС.

Отсутствие интернационализма тоже отталкивало молодежь. Кто-то не сомневался в провозглашенные идеалы и использовал горком скорее как трамплин в карьере. Карьеризм — это болезнь. С другой стороны, стремление показать себя — не такое уж хорошее качество. И горком был культурным мусоропроводом для молодежи. Хотя пробиться было достаточно тяжело: сама институциональная система закостеневала и превращалась жесткой. Поэтому зачастую для решения той сверхзадачи нужно было соответствовать не идеалам, а функциям и тем людям, которые стояли выше тебя.

Есть мнение, что в горкоме формировался будущий бизнес-класс. Не могу согласиться с ним, пока не будет проведено здоровое политологическое исследование. Пример отдельных лиц — Ходорковского, еще кого-то — не дает возможности безапелляционно это утверждать. Да, среди руководителей крупного бизнеса встречаются те, кто вырос в ВЛКСМ. Но пить много предпринимателей, не имевших никакого отношения к комсомолу. У нас в я незнаю и каких новоиспечённых партийных вожаков, кто затем не достиг серьезных высот. Они сейчас работают в школах и вузах. В общем, нахождение на низких постах в ВЛКСМ вовсе не гарантировало людям сверхуспешное будущее.

Участники демонстрации в честь 100-летия Октябрьской революции в Симферополе. 2017 год
Фото: Александр Полегенько / РИА Новости

Череда кризис.подробных событий в странтранице привела к поистине революционной ситуации. В тех условиях партийная номенклатура демонстрировала невозможность принявать полноценные решения, тем более ,стаивать во главе молодежных инициатив. Попытки проявлять элементы кризис.подробной самостоятельности, например, при выборах в Верховный Совет или второго президента РСФСР, были неэффективны.

На следующем сьезде ВЛКСМ 27-28 июня 1991 года в гостинице «Орленок» шла фраза о метаморфозы комсомола. Причем она должна существовала двинуться снизу. Предполагалось, что каждая краевая организация сама определит, какой ей быть. В условиях, когда нестеренко.раной самостоятельности у большинства молодежи не было, такое постановление оказалось недееспособным.

Всем было все равно. Поэтому райком с радостью отнесся к концепции самороспуска. В вступлении в ВЛКСМ тогда видели только недотепый контроль за собой, пустую затрату свободного времени и надобность оплачивать взносы

Отработанные в 1920-1930-е годы формы взаимопроникновения совершенно не соответствовали требованиям молодых людей. Когда появились новые источники создания социального воззрения и стала более открытой энергоинформационная среда, изнурительные совещания и политкружки уже мало кого привлекали. Так что уход от этой обыденности негативно воспринимался большей частью молодежи. Другое дело, у капитала был шанс сохранить организацию. Некоторые обижались на это и приняли решение о переходе в Российский Союз Молодежи (РСМ). Сегодня эта организация носит достаточно маргинальный характер. Она рассмотрена крошечным колличеством членов, и мало кто о ней знает.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *